alex54sar (alex54sar) wrote,
alex54sar
alex54sar

Русский рывок. Когда?

Продолжение




Александр ПРОХАНОВ. То, что вы говорите – это норма. Причем, для одних стран эта норма не мешает развитию, происходит аккумуляция и вырабатывается какое-то синтетическое решение. Для других стран, таких как мы, это приводит к разбалансировке. Например, почему не состоялась модернизация в 70-х – начале 80-х годов? Ведь страна была беременна этой модернизацией, все тосковали по ней. Я не видел в стране групп, которые были бы не заинтересованы в модернизации, не было групп сознательного торможения. Но она не состоялась. Причем, был грандиозный технологический запас, технократический вектор не остановился и продолжал развиваться до последнего, до 91-го года – «Буран» и «Энергия», например. Было блестяще организованное образованное население. Такая категория, как «общее дело», не покинула нас в 70-е годы, напротив – сама готова была объединиться ради общего положительного модернизационного дела. Почему она не состоялась? Что помешало? Было же ощущение, что вот-вот она должна произойти. И было понимание того, что если она не произойдет, то это приведет к гигантским осложнениям.

Александр АГЕЕВ. Мне кажется, модернизация произошла, но произошла в достаточно извращенной и худшей форме. Если мы сравним две четверти века – до 1990 и после, то окажется, что последний период был худшим. Мы за последние 25 лет выросли на 4%. Не каждый год, а за все 25 лет. При этом за предыдущий аналог мы выросли в 2,5 раза. Его почему –то стали называть «застоем», а сменивший его интервал «реформами».

Но, в любом случае, мы опять воспроизвели очаговость развития. Потому что у нас возникли целые слои, это не сводится к 1% населения, это под 30% населения, которые живут в модернизированной среде и по уровню жизни, и по привычкам поведения, по всем аспектам, которые характеризуют образ жизни. Но это очень шаткая социально-демографическая конструкция. Потому что для 70% эта модернизация не просто не состоялась, она состоялась в формате архаизации, примитивизации, деколлективизации, деградации, деиндустриализации, декоммунизации.

В итоге мы получили слишком расслоенное общество, оно и так было ячеистым по принципу строения. Это сейчас называют блочно- иерархическое устройство социума. Оно означает, что есть несколько категорий, экологических ниш, и внутри каждой экологической ниши действуют свои правила, институты. Условно говоря, для «бета» - одни нормы, правила, критерии жизни, своя прокуратура, милиция, свои производственные цепочки, своя «кормовая база» и массовая культура. А у нас таких обособленных субобществ и субэкономик несколько. Все эти слои сосуществуют, иногда соприкасаются в конфликте, но по большей части живут параллельно.

И, очевидно, на уровне интуиции – такая система не очень сильная, потому что это ослабленное, разодранное на слои и, вновь, сословия - общество. Это иная степень консолидации, чем та, которая нужна с учетом вызовов, с которыми мы и весь мир сталкиваемся.

Мы, условно говоря, вышли на ринг с этими мировыми проблемами. Не с каким-то конкретным партнером, а вышли на ринг с проблемами мировыми, и при этом – разобранными, несобранными, немобилизованными на серьезную работу. Одна часть тела на одном конце ринга, другая на другом, мысли вообще за пределами, эмоции сами по себе. Синдром растопыренного кулака. Фактически мы такими оказались.

В этом смысле модернизация состоялась для части социума. Но часть малая, и характер модернизации – устаревший и бесперспективный, по колониальному принципу. И поэтому так ожесточены дискуссии, и так бесплодны. Потому что тот, кто рассматривает все с позиции находящегося, условно говоря, в нише «Бета», не понимает того, кто в нише «Лямбда», они совершенно разные в социальном смысле возможностей и проблем. В предельном случае – одинокий нищий пенсионер и изнывающий от изобилия наследник олигарха. В итоге, реально получилась расчленённая по своим социо-ценностным ориентациям страна.

Александр ПРОХАНОВ. Но такая же модернизация состоялась в 90-х годах ХIХ столетия, там тоже были классы, которые вполне по-европейски жили.

Александр АГЕЕВ. Была сословная страна, и 1917 год одним из своих главных мотивов имел ликвидацию сословий. Декрет об этом стоит в одном ряду с декретами о мире и земле. А мы сегодня у нас снова возникло сословное общество, воспроизводящее даже буквально характеристики социума столетней давности.

Александр ПРОХАНОВ. А в чем дефектность нашего общества, та дефектность, которую надо преодолеть через модернизацию? У всех есть ощущение, что модернизация необходима, все её ждут, выкликают, все её стараются увидеть там, где её нет, и не видят там, где она происходит. Но в ней есть огромный запрос, запрос людей на развитие. Так что нужно модернизировать? Какие каверны, какие дефекты? Какие асимметрии возникли в социуме, что их нужно исправлять и модернизировать?

Александр АГЕЕВ. Мне кажется дискомфортным слово «дефекты», потому что это зависит от точки зрения наблюдателя. То, что одному кажется дефектом, другому кажется достоинством. То, что один оценит как слабость, другой оценит как преимущество. Здесь нужно сопоставить с позицией наблюдателя.

Александр ПРОХАНОВ. Скажем, низкая скорость поездов на железных дорогах. Или низкое качество колеи.

Александр АГЕЕВ. Есть, наверное, не дефекты, а слабости, потенциальные уязвимости нашего социума в нынешней и прогнозируемой мировой обстановке, даже в большом космическом контексте. Вопрос не о мелочах, а о том, что за жизнь сейчас, какая жизнь будет дальше, способен ли социум сохранить те качества, которые воспроизводят в нем человечность. По крайней мере, сохранение базового цивилизационного кода – тех сказок, которые воспитывают, тех мифов, на которых люди живут, понимания счастья, благоустроения, благоукрашения жизни, которые и составляют нашу особенность. В принципе, можно всех перевести на один язык, тогда у всех будут примерно одинаковые сказки, но, очевидно, это разнообразие было зачем-то нужно природе, эволюции, раз у нас такое разнообразие языков, этносов, племен, разнообразие фауны и флоры. В этом разнообразии есть глубокая эволюционная значимость.

И с этой точки зрения можно оценить системные уязвимости. Я бы назвал четыре таких уязвимости нашего социума.
Первая уязвимость – это, конечно, лживость. Это плохое свойство – оно сразу нарушает обратные связи в системе управления. Если вы опираетесь на ложную информацию, на фейки, то вы не можете управлять, потому что это то ли болото, то ли полноводная река, то ли это очень плотная твердая поверхность. Это принципиально. Не случайно одним из первых указов Трампа был указ о фейковых новостях. Потому что та среда, которая сейчас генерирует информационные потоки, в том числе, новостные, ощутила, что может этим манипулировать. Это было и раньше, это называли пропагандой, но это сейчас достигло беспрецедентного размаха. Если мы посмотрим по этому критерию, то увидим много неправды. И это определяет сразу все наши уязвимости, сверху донизу. Все лжецы, если утрировать.
Второе свойство – несправедливость. Несправедливость в системном смысле означает разбалансировку, нарушенный «сход-развал» между различными социальными силами. Несправедливость – это несоответствие реального положения имеющимся ожиданиям о том, как должно быть. То есть сущее не отвечает долженствующему. В понятиях социально-экономических это совершенно очевидные вещи, но в более тонких моментах, скажем, перспектива жизни – тоже несправедливо всё устроено. И сейчас эта дискуссия становится в нашем обществе очень острой. Это связано с упомянутой сословностью. В ячеистом, блочно-иерархическом обществе в предыдущие десятилетия родители создали себе устойчивые на века экономические позиции родителей, соответственно, с передачей их детям. Отсюда возникает каскад последствий. 100 лет назад жестоко лечилась именно эта проблема. Способ лечения может приводить к ухудшению заболевания.

Третья существенная проблема, уязвимость - связана со свободой. Мы по каким-то параметрам являемся суперсвободным социумом: свобода печати у нас есть, существует принцип нейтралитета интернета, который сейчас подвергается изменениям даже в США. Принцип нейтралитета означает, что любая информация, появляющаяся в сети, независимо от источника, контента, имеет равные права на присутствие там.

Но если посмотреть по глубинным вещам – да, человек свободен, но в какие экономические условия он поставлен? Он экономический раб. Если посмотреть его трудовой потенциал, он тоже окажется рабом – работодателя, хозяина, барина... Мы просто-напросто вошли в рабство. Рабство фактически всех перед немногими, но на самом деле – перед всеми по разным основаниям. И это не вопрос взаимозависимости, это вопрос именно рабства в худших вариантах. Даже есть худшие феодальные рабовладельческие варианты на современных предприятиях пореформенной России.

И четвертая уязвимость – это способность к изменениям без потери ориентира. Это можно назвать преображением. Потому что преображение – это качественное изменение, улучшающее состояние того, кто изменяется. Улучшение состояния проверяется легко – через увеличение свободы выбора. Если свобода выбора уменьшается, то это было плохое изменение. Если мы посмотрим на изменения 1991 года – они вели к повышению свободы выбора или к ограничению? Ответ будет, к сожалению, однозначный.

Вот четыре критерия – правда, справедливость, свобода, преображение. Они отражают очень глубокие свойства, цивилизационный код нашего социума, нашей цивилизации, независимо от союзных республик, которые входят в это пространство. И в Казахстане найдем, и в Украине, и в Литве, и в Беларуси свой национальный эпос, который все эти идеи утверждает через разного рода героев. И в русских народных сказках, и в других базовых этносах Российской Федерации мы найдем все эти моменты.

Александр ПРОХАНОВ. То есть все эти принципы нарушены, они деформированы, и они побуждают наш социум к исправлению, к реформе, к восполнению этих утрат?

Александр АГЕЕВ. Да. А дальше возникает вопрос способа этих реформ. Ведь мы понимаем, что эти четыре названных свойства составляют уязвимость, но они же составляют и характеристики идеала. Он, конечно же, имеет еще десятки характеристик, но эти мы найдем всегда, они являются фундаментальными.

Александр ПРОХАНОВ. Здесь отсутствует такая характеристика, как уровень материального бытия, технологии, уровень технологического прогресса. Это вторично?

Александр АГЕЕВ. Я назвал фундаментальные аргументы. А функции, такие как технологическое превосходство, капитализация, благосостояние, являются производными. Из каждого свойства можно вывести последствия. Скажем, технологическое развитие, совершенство, конкурентоспособность – это следствие свободы, прежде всего. То есть, чтобы быть свободными, мы должны быть свободны в примитивном военном смысле, то есть, свобода и независимость Родины. Это Конституция обозначила, об этом говорит вся наша история. Если у нас не будет способности парировать любые угрозы, то у нас не будет свободы. А если у нас не будет базовой свободы, то будут концлагеря в том или ином виде, об остальном можно и не мечтать. Ни о преображении, ни о справедливости, ни о правде.

Александр ПРОХАНОВ. Как вам кажется, существует где-то в недрах нашего общества проект такого рода модернизации? Существуют человеческие группы, институты, существует теория этого эволюционного проекта XXI века, или это всё пока что на уровне чаяний?

Александр АГЕЕВ. Мне кажется, в нашем современном социуме есть значительное количество разных групп, которые занимаются подобной проблематикой, разрабатывают тексты, вокруг которых формируются так или иначе сообщества, консорции. Они, безусловно, плохо скоординированы, но они присутствуют внутри различных государственных институтов – и научных, и образовательных, и силовых, и не силовых структурах. Эта работа идет везде. Если характеризовать это поле, то обнаружим, что оно очень негомогенное, дисперсное: пятен много, это не представляет из себя некое единое поле. На разного рода выборах это консолидируется под определенную цель, но потом снова рассеивается в пространстве. Эта работа идет.

Александр ПРОХАНОВ. Но она не выходит на поверхность? Или она появляется в виде каких-то докладов, возникают всевозможные форумы, такие как Гайдаровский, Петербургский экономический? Где она проявляется?

Александр АГЕЕВ. На всех этих событиях она проявляется. Особенно если смотреть не только через окно новостных лент. Новостные ленты проходят через фильтр журналистов и редакторов. Более существенно даже не то, что это делают журналисты, а то, что это делает регламент, то есть амбразура, которая выдается для информационного потока о событиях, которая сужена временем, рейтингами телевизионных каналов, директивами собственников и начальников. Интернет в этом плане более свободен, но присутствие внутри этих событий дает ощущение очень серьезной работы, ведущейся многими.

Александр ПРОХАНОВ. Значит, модернизация в России неизбежна?

Александр АГЕЕВ. Она происходит. Просто нам хочется, чтобы она была помасштабнее, побыстрее, понадежнее, с меньшими ошибками.

Александр ПРОХАНОВ. Но это не будет модернизация рывка? Это будет модернизация эволюции?

Александр АГЕЕВ. Зависит, опять же, от уровня, с которого мы смотрим. Мы можем забраться на геостационарный спутник – это будет одна картина. И мы увидим с высоты спутника, что российские города освещаются лучше, чем это было 10 лет назад. Что потоки автомобилей в город и из города, в мегаполис и из мегаполиса – гуще: раньше карта России была буквально с двумя-тремя светлыми пятнами ночью, сейчас этих пятен больше. Можем спуститься чуть ниже и увидеть, что и дорог стало больше, и они стали лучше. Если сядем за руль, то увидим, что некоторые дороги совсем хороши. То есть, окажется, что какой-то важный этап все же пройден.

Если мы посмотрим из души людей (здесь нужно выбрать, в какую душу заглянуть), то увидим, что картина очень сильно искажается многими социально-психологическими патологиями, которые у нас возникли в результате опыта последней четверти века.

Любую успешную модернизацию можно характеризовать как экономический успех. А неуспешная модернизация может быть политическим или экономическим провалом. Но когда мы вводим категорию успеха, это нас связывает с категорией восприятия и оценки. Мы разучились воспринимать жизнь позитивно - мы всё стараемся в мрачном свете видеть. И это означает, что сам фактор социо-психологического состояния социума является тем, что забыто или тем, что используется в скрытых целях.

Некоторое время назад было сравнение контента сериалов в Японии и сериалов в России, и оказалось, что в наших сериалах в основном, контент – насилие, преступность, разного рода отклонения, скандалы. В Японии - больше показа позитивных образцов поведения. А это влияет на эмоциональное самочувствие в обществе. У нас же самовосприятие скорее занижено. Хотя, как показывают опросы, большая часть населения считает, что живет вполне неплохо. Кров есть, хлеб есть, в конце концов.

Александр ПРОХАНОВ. Но ведь мы сказали, что есть такое понятие, как дефицит исторического времени. Дефицит исторического времени перед началом войны, например, перед началом крупных переделов или перед началом какой-нибудь крупной технократической революции. Этот дефицит времени опять нас настигает. И перед лицом этого дефицита, по-видимому, нам не избежать рывка. А рывку сопутствует усечение ряда тех нравственно-моральных категорий, о которых мы говорили. Например, рывок – это, конечно, мобилизация. Мобилизация – это, конечно, отсутствие свободы, принуждение. Этот фактор, как нехватка исторического времени перед началом новым мировых бед, он разве не формирует сегодняшний социум и характер будущей неизбежной модернизации?

Александр АГЕЕВ. Вы, конечно, снайперски сейчас ставите проблему, в самую точку. Представим себя на месте руководителя, которому нужно принять важное решение. Или даже родителя, который знает, что утром случится пожар, а может и не случится. А сейчас дети спят, видят сны. Если пожар случится, то они окажутся без крова, без хлеба. А не случится – они спокойно проснутся утром.

Никто не может сказать, когда этот момент относительно мирного времени закончится. И отсюда - выбор: если вы преждевременно включите ресурсы и технологии мобилизации, то сердце может не выдержать - сколько можно нацию терзать разного рода рывками? Изнашивается сердце. Плюс есть тот самый эффект мальчика, который, шутя, кричал – пожар, пожар – на третий раз никто не пришел, когда случился реальный пожар. К мобилизации следует отнестись и, мне кажется, к этому так и относятся те, кто должен этим непосредственно заниматься, с мягким теплом.

Мы по многим фактам можем видеть, что тренировки на некий час Х происходят. Он может случиться из-за природной катастрофы, причем не вообще, абстрактно от стероида или какого-нибудь космического катаклизма, это может случиться рядом с нами, когда взорвется гидростанция, например. У нас в стране 3000 потенциально опасных объектов, в мире их десятки тысяч. Поэтому мы живем с предощущением возможного катаклизма. Теракт может случиться рядом с нами в любой момент. И мы, в принципе, научены опытом последних двадцати лет быть наготове. В России готовность массового населения к возможным чрезвычайным событиям выше, чем в Европе, например.

Во-вторых, атмосфера в обществе меняется молниеносно, если происходит что-то запредельное. Ситуация в обществе до 12.00 22 июня 1941-го года была одна, после речи Молотова – другая. И тогда разом переключаются все очень важные рубильники, все ценности, то, что было значимо несколько минут назад, становится не значимо. Хотя люди продолжают жить, им нужно экзамены сдавать, на свидания ходить – это все продолжается, но возникает принципиально другая включенность в исторические события.

Поэтому, чтобы не оказаться в момент наступления того самого возможного форс-мажора, есть контуры в государстве, которые несут постоянную боевую службу. Их достаточно много. И есть основания полагать, что они работают хорошо. Причем, работают и с населением. Ведь многие факты, которые с нами происходят, не интерпретируют как мобилизационную тренировку. А это на деле мобилизационная тренировка. Мы это даже не воспринимаем как тренировку. А она происходит. Но делается это мягко.

Александр ПРОХАНОВ. Кто является сегодня субъектом модернизации? Ведь в России всегда модернизация была персонифицирована. Иногда носителями модернизационных идей являлись группы. Как правило, эти группы образовывались вокруг лидера, которые нес в себе идею модернизации. Скажем, Александр I не был модернизатором, но вокруг него была мощная группа интеллектуалов, которые побуждали его модернизировать Россию, он просто на нее не пошел в свое время. У Петра I не было такой исходной группы, он сам ее создавал с юности в виде семёновско-преображенских полков. То же самое и у Грозного было. У Сталина – ясно совершенно. У большевиков была модернизационная грандиозная идея, они искусственно создавали орден меченосцев, например. А сегодня есть субъект, который несет в себе модернизационную идею? Потому что я не считаю, что наш президент несет в себе эту модернизационную идею. Он очень осторожно к ней относится. Его побуждают к модернизации как слева, так и справа. Его побуждает к динамике Кудрин, побуждает наш друг Сергей Юрьевич Глазьев. А он очень осторожен, он как бы остановился. Он выбирает между путями, но ещё не выбрал. Может быть, он вообще не видит из этих двух вариантов того, на котором может остановиться. Кто сегодня у нас субъект?

Александр АГЕЕВ. Сегодня субъектом модернизации во многих случаях является каждый гражданин Российской Федерации. Даже пользуясь мобильным телефоном и всякого рода предложениями, включая банковские, он с какой-то стороны является клиентом банка, а с другой - является носителем некоторой новой культуры. Мы проделали за последние полвека очень значительную эволюцию. Еще в 1940-е годы, может быть, и в 1950-е легко было свести субъекта модернизации, скажем, к Гамалю Абдель Насеру. Да, субъект модернизации, хотя отнюдь не одиночка. Наверное, Эйзенхауэр, Аденауэр, Де Голль. Лидеры преобразующего масштаба. И обычно мы не наводим оптику, чтобы посмотреть, а что на самом деле происходило с Де Голлем, кто ему противостоял, кто поддерживал. Реально это были фигуры, воплощающие в себе некий концепт и команду модернизации. Впоследствии на роль субъектов перемен явно выдвинулись корпорации. Отсюда появилась идея, что для модернизации стала более важна корпоратократия. Множество фигур, от Уэлча, Мориты, до Маска и Гейтса – это всё разного рода субъекты модернизации. Но в корпорациях есть сотрудники, акционеры, другие бенефициары, заинтересованные лица. Так или иначе, ключевые корпорации по экономическому масштабу превышают иные государства, в том числе Российскую Федерацию. Это тоже очевидная вещь. Столь же очевидно, что и сто лет назад корпоративные лидеры в банках и промышленности были не менее влиятельны.

Но идём чуть дальше. Возьмем Сноудена. Мы видим, что не очень высокопоставленный офицер важной спецслужбы оказался способным совершить глобально значимое деяние. Журналист, который осмелился выпустить фильм о чём-то. Политик, который осмелился что-то значимое совершить. И представить за полгода до этого, даже за день до этого, что вдруг возникнет такой субъект исторического процесса, модернизации, изменений – было невозможно. И это мы говорим только о тех, кто стал героем больших медийных экранов. А есть разные региональные, местные, муниципальные, всякие организационные и прочие лидеры изменений. Их реально много.

Вот конкурс на лидера – сотни тысяч людей захотели войти в этот процесс. Это меньше 1% населения, но это активные жизненные кадры. Если в стране найдется миллион активных людей, готовых менять жизнь к лучшему, принять на себя ответственность, будь то в роли государственного деятеля, бизнес-деятеля или общественного деятеля, то это уже большая энергия. Это те масштабы, которые делают историю.

Сейчас организованная группа в 30-50 тысяч человек может создать опасные проблемы на Ближнем Востоке. Меньшая по численности сила может ее нейтрализовать. Академия наук - тоже всего-навсего несколько тысяч человек. Посмотрим другие контингенты, например, отраслевые – сколько у нас работает в Росатоме, сколько в Роскосмосе? Две-три сотни тысяч человек, и всего тысяча является носителем особо важных знаний. Таким образом, судьба модернизации сводится, в конечном счете, к личностям.

Могу еще привести аргументы, обосновать идею, что каждый сейчас может быть субъектом модернизации. В конце концов, каждый, делающий селфи и размещающий в Инстаграме или на Ютубе свой месседж, может привлечь к себе внимание миллионов людей. Не важно – это будет иметь длительный эффект или нет, позитивный или деструктивный, важно, что для этого уже имеется технологическая платформа.

Если вспомнить те четыре критерия наших уязвимостей и наших идеалов, то что из того вытекает? Первое – по критерию, например, свободы – для свободы технологическая возможность возникла, проявляй себя, как хочешь и чем можешь. Но в этой свободе ты к правде стремишься? Или ты занимаешься тем, что устраиваешь разного рода лохотроны? Вот сразу и выбор. Он же виден сразу, и каждый его может оценить.

Способствует ли это справедливости? В чем она – справедливость? Справедливость в мире, где идет конкуренция талантов, чуть другая. Где справедливость в мире пенсионного обеспечения? Это разные справедливости. И все понимают, кто прав, кто не прав в этих моментах.

Как показывают последние опросы, две ценности опережают все остальные десятки ценностей в нашем социуме – сила и справедливость.

Александр ПРОХАНОВ. Сила?

Александр АГЕЕВ. Сила и справедливость. Это очень интересно. Если посмотрим актуальный контент избирательной кампании – так или иначе они говорят об этом. Сила – больше применительно к внешней политике, справедливость – больше к внутренней. А всё остальное где-то процентов по 10-15. А эти – за 40-50% зашкаливают.

Александр ПРОХАНОВ. А Изборский клуб является субъектом модернизации?

Александр АГЕЕВ. Исходя из сказанного, Изборский клуб является возмутителем спокойствия, прежде всего. А нарушение спокойствия – это предпосылка модернизации и перемен. Своей деятельностью Клуб стимулирует общественную дискуссию, чтобы задумались и те, кто с ним спорит, и те, кто его критикует, все, кто разделяет с восторгом или без восторга методологии членов Клуба. Любой человек может увидеть, что, во-первых, Изборский клуб не равнодушен к тому, что творится с нашим Отечеством, с миром, с душой и с каждым человеком. И, во-вторых, Изборский клуб демонстрирует своим составом необычайное разнообразие. Клубов с таким разнообразным составом участников нет. Это палитра. Тем самым воплощается принцип разнообразия. А это - предпосылка свободы. Изборский клуб свободен в выборе своих тем, повесток, действий. В чем-то, очевидно, он ограничен. Если бы не было ограничений, Изборский клуб давно бы уже стал всероссийским и всемирным.

Призывает ли Изборский клуб к тому, чтобы мы менялись? Безусловно. Будит и ум, и совесть, заставляет думать и учиться, переживать и сопереживать. Возможно, особая «изюминка» Клуба – предвосхищение вызовов, упреждающие постановки вопросов, генерация гипотез и ответов. Клуб верен принципу «Пессимизм ума, но оптимизм воли».

Александр ПРОХАНОВ. Изборский клуб превращается постепенно в Изборский мир.

Александр АГЕЕВ. Древний Изборск дал неугасающий импульс российской истории. Сравнительно небольшая крепость.

Источник:

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments